Писатель и поэт Алексей Мальчик | Произведения | Рассказы

← ↑

Мирон из Пантикапея (рассказ)

  Над Черным морем неторопливо сгущались вечерние сумерки. Море на первый взгляд могло показаться спокойным и безмятежным, но это впечатление было обманчиво. Грозные, высокие волны временами с шумом захлестывали берега Пантикапея, а на небе собирались мрачные, нависающие тучи, усиливая чувство смутной тревоги перед непредсказуемой морской стихией.
  Торговый корабль «Стрела Артемиды», недавно отплывший из гавани столицы Боспорского царства, двигался в открытое море. Гребцы-скифы, подгоняемые плетью надсмотрщика, напрягали все свои силы, чтобы круглобокое судно шло с максимальной скоростью. Расстояние от Пантикапея постоянно увеличивалось. Однако с палубы корабля по-прежнему можно было рассмотреть возвышавшийся на горе Белый дворец правителя, расположенные ниже общественные здания, дома зажиточных купцов, мастерские и лавки ремесленников, а также находившиеся у самой гавани длинные строения хранилищ и несколько торговых кораблей.
  Двери одной из кают отворились и на палубу вышли две красивые молодые женщины и темноволосый подвижный мальчик лет девяти. Первая из них – Гелиодора, являвшаяся матерью Мирона, была стройной и изящно сложенной с тонкими чертами лица и темно-каштановыми волосами, которые были тщательно уложены. Ее одежда свидетельствовала о том, что она занимает более высокое положение, чем ее спутница. На ней был удлиненный голубой хитон, расшитый по краям чередующимися малиновыми пальметтами, а светло-коричневый гиматий с белыми узорами меандра был переброшен через ее спину, наподобие шали.
  Кормилица сына Гелиодоры – Климена, одетая в розовый хитон без вышивки, была немного ниже ростом своей госпожи. Черные густые вьющиеся волосы кормилицы спадали на плечи, подчеркивая нежный овал ее красивого лица. Единственная дочь Климены умерла еще в младенчестве и поэтому она любила Мирона, которого растила с ранних лет, почти как своего родного сына.
  Повернувшись в сторону удаляющейся вдаль столицы, Гелиодора тяжело вздохнула, на ее темно-синих глазах выступили слезы, и она с грустью погрузилась в воспоминания. Будучи уроженкой Херсонеса, в шестнадцать лет Гелиодора была выдана замуж за Деметрия – богатого судовладельца из Пантикапея. Деметрий был старше жены на десять лет, страстно любил ее и старался угождать ей во всех ее желаниях. Они жили в богатом, обставленном добротной мебелью доме из сырцового кирпича. Хотя дом был одноэтажным, но в нем была приемная, кухня и пять больших комнат. Внутри оштукатуренные стены дома были красиво окрашены в бежевый и нежно-голубой цвет, парадные помещения украшали уменьшенные копии статуй Праксителя и Леохара, а полы были выложены мозаикой из разноцветных галек. Весенними и летними вечерами Гелиодора любила прогуляться по тенистому саду, окружавшему дом, сесть в отделанное костью кресло и почитать любимых поэтов – Сапфо, Анакреонта и Гермесианакта, или поиграть на арфе и лире. Ее сын, Мирон, посещал одну из лучших школ Пантикапея.
  Казалось, ничего не предвещало беды. Однако после смерти боспорского царя Перисада между его наследниками Евмелом, Сатиром и Пританом вспыхнула междоусобная война. Муж Гелиодоры был близким другом Притана и не раз оказывал военную помощь ему и его брату Сатиру в борьбе против восставшего Евмела. В последнем сражении Деметрий погиб, Притан признал свое поражение и бежал из Пантикапея. В 310 году до новой эры новым царем Боспора стал Евмел, и теперь Гелиодора, опасаясь мести правителя, тоже была вынуждена бежать. Единственное, что она успела захватить с собой из дома, были два сундука с драгоценностями и личными сбережениями. По ее приказу их корабль держал курс на Херсонес, где двоюродный брат Гелиодоры, Сополий, был один из архонтов, и молодая вдова очень рассчитывала на его поддержку в тяжелое для нее время.
  Пока Гелиодора предавалась невеселым думам, помощник кормчего – рыжеволосый, широкоплечий Семонид – в меру своих сил и способностей развлекал Мирона, отвечая на его многочисленные вопросы о морском деле. Мальчику, который чувствовал себя как на каникулах, не сиделось на месте. Он беззаботно бегал в своем коротком белом хитоне по верхней палубе, разглядывая паруса, мачты и рулевые весла корабля, подпрыгивал и цеплялся за снасти, а затем скользил по ним вниз, что вызывало беспокойство у его матери и кормилицы. Шалости Мирона продолжались до тех пор, пока Гелиодора и Климена, боясь, что он может упасть в море, не отвели недовольного мальчика снова в каюту.

  Стоявший у руля кормчий – коренастый мужчина с седеющими волосами и бородой – выглядел обеспокоено.
  – Никак не могу освободиться от плохого предчувствия, – поделился Феокрит со своим помощником. – Если бы не приказ госпожи, не решился бы я сегодня плыть в Херсонес.
  – На все воля Посейдона, – по-философски рассудил Семонид, пожав плечами. – Все в руках богов, остается положиться на их покровительство. Между тем погода продолжала ухудшаться. Хмурые тучи заполнили горизонт, ветер с угрожающим гулом налетал на корабль, яростно надувая паруса и безжалостно сгибая мачты. Над растревоженным, потемневшим морем с резкими криками проносились чайки и буревестники. Крепко державший руль Феокрит с напряженным вниманием всматривался в море. С боковой галереи нижней палубы доносились раздраженные, взволнованные голоса гребцов-рабов, которые были прикованы цепью к длинным веслам.
  Неожиданно началась буря. Ветер неистово набросился на корабль, бросая его из стороны в сторону. Огромная волна с невероятной силой окатила «Стрелу Артемиды» с носа до кормы. Оказавшиеся по колено в воде кормчий и его помощник кое-как удержались на ногах, нескольких моряков волна сбила с ног и едва не смыла за борт. Труженики моря даже не успели опомниться и перевести дух, как корабль на мгновение оказался на гребне волны, затем его мощным толчком отбросило далеко вперед и судно, подгоняемое резкими порывами ветра, с быстротой молнии понеслось среди бушующих темно-синих волн.
  Пришла ночь, в просветах черных туч замелькали звезды, а буря только усиливалась. Гелиодора и кормилица с мальчиком в страхе боялись выйти из каюты. Несмотря на многочисленные попытки, Феокриту так и не удалось направить «Стрелу Артемиды» в сторону Херсонеса. Команда мужественно боролась с натиском волн, делая все возможное, чтобы удержать корабль на плаву. Но их усилия оказались напрасными.
  В час ночи кипящий морской вал накрыл собой корабль, смыв за борт четверых матросов. Мгновение спустя разбушевавшийся ураган швырнул судно на скалы, окаймлявшие вход в бухту. Корабль врезался носом в одну из скал, получив серьезную пробоину. Одна из его мачт внезапно с треском сломалась, и падая, полетела за борт. Раздались оглушительные раскаты грома. Начался ливень, обильные потоки которого полились на тонущее судно.
  – Мы идем ко дну! – крикнул один из матросов.
  На «Стреле Артемиды» началась паника. Оставшиеся в живых члены команды в отчаянии бросились искать уцелевшие лодки. Гребцы, с трудом разбив ненавистную цепь, беспорядочно посыпались через борт. Они барахтались в море в надежде доплыть до ближайшей бухты и вернуть себе потерянную свободу. Гелиодора, Климена и Мирон выбежали из каюты, оказавшись на переполненной водой палубе. Ужаснувшись увиденным, мать мальчика покачнулась и, теряя сознание, чуть не оказалась под водой. В последний момент ее подхватили сильные руки кормчего.
  – Скорее садитесь в лодки! – приказал Феокрит, стараясь перекричать шум ливня. – Быстро спускайте лодки! – крикнул он матросам. – Торопитесь или мы все погибнем!
  Через некоторое время кормчий с Гелиодорой и двумя матросами уже были в первой лодке, а вторую заняли помощник кормчего, матрос и кормилица с прижавшимся к ней мальчиком. Лодки соскользнули вниз и, качаясь на беспокойных волнах, устремились в черную даль безграничного моря.
  Шторм постепенно стихал, набегающие на лодки волны замедляли свой темп. На темном небе вновь показались звезды. Но вскоре все вокруг окутал густой туман. Лодки с потерпевшими кораблекрушение уже давно потеряли связь друг с другом. Их отнесло в разные стороны, разбросав по Черному морю. Судьба каждого из моряков и пассажиров «Стрелы Артемиды» теперь была в руках капризной богини Тюхе, любивший поиграть людьми и подвергнуть их новым жизненным испытаниям.

  Багровое солнце показалось из-за горизонта. Наступало ясное весеннее утро. Черное море размеренно колыхалось, дул свежий, тихий ветерок. Ничего не напоминало о морской стихии, показавшей вчера свою страшную, разрушительную силу. Лодка с измученными бессонной ночью моряками, молодой женщиной и мальчиком спокойно качалась на волнах. Вдруг задремавший помощник кормчего встрепенулся – к ним навстречу на всех парусах шел греческий корабль.
  – Зенон, – сказал Семонид взволнованно, расталкивая своего соседа.– Видишь корабль? Греби быстрее! Мы не должны упустить его.
  – Да, ты прав, брат! – обрадовался Зенон. – Наляжем на весла! Надо, чтобы и они заметили нас.
  Благодаря их стараниям, лодка заметно ускорила свой ход. Через полчаса по мере приближения корабля стали отчетливее вырисовываться его красный корпус, высокие мачты, поднятые белые паруса. Судно, напоминавшее собой «Стрелу Артемиды», было красиво, двигалось с легкостью и быстротой.
  – Послушай меня, мальчик мой, – шепнула Климена Мирону. – Только богам известно, что это за корабль и откуда он. Не говори своего настоящего имени. Запомни: теперь тебя зовут Клеомен, ты сын торговца кожами. Я же представлюсь твоей тетей. Так будет безопаснее. Ты понял меня?
  – Да, понял, – кивнул головой мальчик.
  – Вот и хорошо.
  Корабль плыл уже совсем близко, на нем было полно людей, часть из которых была вооружена мечами и копьями.
  – Эй, на корабле! – крикнул Семонид, махая рукой. – Помогите! Наше судно затонуло.
  – Возьмите нас на корабль! – подхватил Зенон. – Нас четверо… Мы шли в Херсонес, когда налетела буря.
  – Хорошо, плывите к нам!– ответили им с судна.– Нам как раз будет по пути!
  Корабль лег в дрейф, и лодка с пассажирами быстро двинулась в его сторону. Еще несколько взмахов весел и она вплотную подошла к борту судна. При помощи сброшенных вниз канатов все четверо вскоре поднялись на палубу. Их сразу же грубо схватили и подвели к хозяину корабля, стоявшему позади. Это был высокий, мускулистый шатен с худощавым, мрачным лицом в светло-сером хитоне, на поясе которого висел короткий меч в ножнах. Взгляд его карих жестких глаз оценивающе остановился на двух моряках, молодой женщине и ребенке.
  – Связать их и бросить в трюм! – сурово приказал он. – В Ольвии за них дадут хорошую цену.
  Последняя произнесенная им фраза потрясла всех четверых до глубины души: они вдруг поняли, что находятся на пиратском корабле, которое занималось грабежами и работорговлей. Быстрее всех от растерянности оправился Зенон. Он резко оттолкнул державшего его пирата и изо всей силы ударил того по лицу. Пират пошатнулся от удара, а Зенон, не теряя времени, подбежал к борту и нырнул в море.
  Главарь пиратов первым пришел в себя от неожиданности. Он схватил лежавший поблизости лук, вставил стрелу и, почти не целясь, выстрелил в видневшуюся в воде голову Зенона. Моряк вскрикнул от боли, судорожно дернулся и мгновенно исчез под набежавшей на него волной. Меткий выстрел главаря был встречен одобрительными возгласами пиратов.
  – Так будет с каждым, кто попытается бежать! – злобно ухмыляясь, сказал хозяин судна оцепеневшим от ужаса пленникам.
  – Ника и Гермес последнее время были милостивы к тебе, Пелопид, – с уважением заметил кормчий, после того как трое пленных были безжалостно брошены в трюм.– Амфоры с превосходным вином из Херсонеса, ожерелья и кольца из Фанагории, расписная керамика из Афин… Новые рабы, наконец.
  – Будет товар – будут и покупатели, – отозвался довольный главарь пиратов. – Ольвийскому богачу Лисимаху малоинтересно откуда все это, главное, чтобы цена была подходящей.

  Две триеры и несколько торговых судов, стоявшие на причале у гавани Ольвии, мирно покачивались на холодных волнах. Утреннее солнце щедро ласкало своими лучами греческий город-государство, которое живописно раскинулось на правом берегу Днепро-Бугского лимана. За массивной крепостной стеной, опоясывавшей Ольвию, скрывались богатые особняки состоятельных горожан и скромные дома ремесленников Верхнего и Нижнего города, гостиницы для приезжих, различные мастерские и базар с множеством торговых лавок. На теменосе и агоре высились величественные мраморные храмы Аполлона Дельфиния и Зевса, административное здание – дикастерий, гимназия Асклепия и Большая стоя для деловых бесед. На границе с владениями скифов, от которых в Ольвию поступало зерно, у богатых ольвиополитов находились поля виноградников, сады оливковых и фруктовых деревьев.
  Разбогатевший на работорговле Лисимах жил со своей семьей в центральном районе Нижнего города. Его просторный дом был двухэтажным, имел восемь комнат, которые группировались вокруг перистильного двора с ионическими колоннами. Во дворе рос большой красивый сад с раскидистыми ореховыми деревьями, лаврами и акациями.
  Входные двустворчатые двери дома вели в сени первого этажа. По левую сторону сеней располагались большая столовая и кухня, а справа от нее – комната для гостей. В конце сеней находилась квадратной формы приемная, которая была окружена коридором с дорическими колоннами. На втором этаже, на мужской и женской половине жили сам Лисимах, его сын, жена и дочь.
  Полы парадных помещений дома украшали мозаичные узоры из желтой, синеватой и красной гальки. Комнаты, застеленные дорогими коврами, были обставлены роскошной мебелью с инкрустациями и накладками из золота, серебра и слоновой кости. В приемной и комнате для гостей на отдельных круглых столах стояли изящные бронзовые статуэтки людей и животных, привезенные из Афин и Милета. В подвале у ольвийского богача были хозяйственные помещения и маленькие тесные комнатки, предназначенные для рабов.
  Лисимах, предпочитавший рядиться в яркие плащи и хламиды, был высоким толстяком с бородавками на лице и редеющими каштановыми волосами. В Ольвии, где его дважды выбирали одним из архонтов, Лисимах пользовался значительным влиянием в деловых кругах. Любили его и жрецы храмов, получавшие от богача щедрые дары. К своей жене – худой, увешанной драгоценностями Эрифиле – Лисимах давно уже охладел. Свободное время он проводил в увеселительном заведении, оплачивая серебряными статерами услуги гетер, развлекавших его своими ласками и танцами под аккомпанемент флейты и кифары.
  Среди рабов Лисимаха были взятые в плен скифы и не сумевшие расплатиться с долгами греки. В его доме рабов за людей не считали: скудно кормили лепешками и маслинами, за любые провинности наказывали плетью или розгами. Еще недавно Семонид, Климена и Мирон были свободными гражданами Пантикапея. Теперь же, после продажи их на аукционе, они разделили судьбу многих других несчастных невольников. Бывшего моряка отправили работать на принадлежавшие Лисимаху виноградники; кормилица помогала готовить и мыла посуду на кухне; а мальчик стал домашним рабом, выполняя различные приказания хозяина и его домочадцев.
  Первый день рабства с непривычки показался Мирону невероятно тяжелым и долгим. В течение дня он несколько раз бегал к ближайшему колодцу за водой, чистил коня Лисимаха и прибирал конюшню, помогал рабу-садовнику поливать сад и подметал внутренний двор. Когда наступила ночь, мальчик не сразу смог уснуть; униженный и подавленный, он долго ворочался на жестком старом ложе в маленькой, неуютной комнате. Уснуть Мирону удалось только под утро, но спустя час зашла Климена и начала будить его.
  – Вставай, мой мальчик! – ласково сказала она. – Уже рассвет и пора идти за водой.
  – Мама! – спросонья ответил Мирон. – Я так устал, я еще немного посплю… А потом я обязательно пойду в школу.
  – Бедняжка! – всхлипнула кормилица и обняла мальчика. – Остался без отца и матери, стал рабом! О, боги, как вы несправедливы к нам! Но ничего, Мирон, не горюй, у тебя есть я. А теперь вставай! Я не хочу, чтобы надсмотрщик высек тебя, и ты остался без пищи.
  Кроме кормилицы, к Мирону привязался Еврипил – домашний учитель малоспособных детей Лисимаха. Он был уже в возрасте, седовласый, с короткой, аккуратно подстриженной бородой. Тайком Еврипил угощал мальчика маковыми булками и коврижками, обучал его письму и счету.
  Шло время. У Семонида, Климены и Мирона не раз возникало желание бежать из Ольвии. Но они знали, что в случае неудачи их могут клеймить, заковать в кандалы и отправить работать на каменоломни, где погибало много рабов, а молодые, сильные люди, потеряв здоровье, выглядели как старики.

  Знойный август сменил душный сентябрь, который не спешил напоить землю долгожданной влагой. Вторую неделю рабы Лисимаха с утра до вечера были заняты сбором винных сортов винограда. Тяжелые виноградные кисти, обвивавшие высокие деревянные подпоры, свисали с лоз почти касаясь земли. На виноградниках за рабами внимательно следили надсмотрщики. Время от времени доносились удары длинных хлыстов, которые опускались на обнаженные спины тех, кто едва держался на ногах от усталости и работал медленнее остальных невольников.
  В один из вечеров Семонид погрузил на телегу очередную огромную корзину, наполненную крупными, с белым налетом, гроздьями винограда. Бывший моряк с давно не стриженной рыжей бородой был в одной набедренной повязке. Кое-как переставляя босые ноги, Семонид переходил проселочную дорогу, чтобы снова вернуться на виноградник. Вдруг откуда-то сверху он услышал грубый оклик:
  – Посторонись, раб! Дай проехать!
  Семонид даже не успел сориентироваться и отбежать в сторону, как скакавшая ему навстречу лошадь, толкнула его в грудь и повалила на землю.
  – Ты что оглох что ли? Я же предупреждал тебя! – закричал всадник, соскакивая с лошади.
  Голос говорившего почему-то показался Семониду знакомым. Встав с земли, он присмотрелся к подошедшему к нему лысому, невысокому мужчине и узнал в нем своего двоюродного брата. С Килоном Семонид был дружен с раннего детства, и даже повлиял на выбор его будущей профессии. Как и Семонид, его кузен впоследствии также стал моряком.
  – Килон, брат! – обрадовался Семонид.
  – Семонид! – поразился он и, немного помедлив, крепко обнял кузена.–Что ты здесь делаешь? Надеюсь, ты не сильно ушибся… А я-то думал ты погиб шесть лет назад.
  – Как видишь, я жив, – вздохнул бывший помощник кормчего. – Все эти годы вкалываю на толстопузую свинью по имени Лисимах, – и Семонид кратко рассказал Килону о том, как они с Клименой и Мироном были подобраны в море пиратским судном, проданы в рабство и как год за годом безрадостно проходила их жизнь на чужбине.
  – Да, не повезло тебе, брат, – сочувственно сказал Килон. – Вот только как помочь тебе? Я мог бы попытаться выкупить тебя у хозяина, но вчера я купил двух гребцов-тавров для корабля… Разве что, если организовать тебе побег, – размышлял вслух двоюродный брат.
   – О, я бы все отдал, чтобы выбраться отсюда! – оживился Семонид. – Но как это сделать? Единственное, о чем бы я тебя попросил: взять со мной одного паренька… Мы с ним многое пережили, он мне как младший брат. Его знают здесь под именем Клеомен.
  – Хорошо, но мне придется арендовать вторую лошадь, – ответил Килон. – Послушай-ка, Семонид: ночи стоят теплые, хозяин оставляет вас ночевать в поле?
  – Да, а что?
  – Ждите меня недалеко от дороги. Часа через два я вернусь и дам знак: изображу пение жаворонка… Кстати, я ведь два года назад стал кормчим, – улыбнулся Килон. – Так что корабль теперь в моем распоряжении. Трюмы полны рыбы, и, если все получится, никто не помешает нам отплыть этой же ночью… А теперь мне пора, – сказал он, вскочив верхом, и вскоре на дороге послышался удаляющийся топот лошадиных копыт.
  Время тянулось медленно. Тьма постепенно окутывала Ольвию. Напившиеся крепкого вина надсмотрщики похрапывали в деревянной хижине, стоявшей рядом с виноградником. Под открытым небом, прямо в поле лежали обессиленные рабы, пытаясь забыться в тяжелом сне.
  Одни лишь Семонид и Мирон, расположившиеся неподалеку от дороги, притворялись спящими, а сами в нетерпении ждали условленного сигнала. Едва стоило Семониду рассказать своему юному другу о возможности бежать, как Мирон, не задумываясь, с радостью согласился. За прошедшие шесть лет он заметно вырос, возмужал, стал широкоплечим, хорошо сложенным. Густые, удлиненные темно-русые волосы юноши лежали на его загорелых плечах, в его карих глазах светился ум, в них не было покорности, готовности смириться перед несправедливой судьбой.
  На темном небе появилась неполная луна. Наконец-то послышалось пение жаворонка, столь не характерное для этого времени суток. Семонид и Мирон выбежали на дорогу, где их уже ждал Килон с двумя лошадьми, копыта которых были предусмотрительно обмотаны кусками шерсти.
  – Семонид, садись на первую лошадь! – негромко сказал Килон. – А ты, парень, забирайся на вторую. Я сяду позади тебя.
  Не слышно ступая, лошади со всадниками не спеша поехали по проселочной дороге. Затем, когда поля с виноградниками остались позади, лошадей погнали рысью, проехав мимо расположенных на теменосе и агоре двух храмов, дикастерия, гимназии и зданий торгового назначения. Через некоторое время всадники оказались в одном из кварталов с жилыми домами горожан, которые образовывали лабиринт темных улиц и переулков. По предложению Килона Семонид отпустил свою лошадь. С лошади, на которой ехали кормчий и Мирон, сняли шерстяные тряпки, а самого юношу плотно укутали материей. Вскоре беглецы вышли к мощной крепостной стене с прямоугольными каменными башнями и высокими входными воротами.
  – Пусть накажет тебя Зевс, проклятый раб! – громко закричал Килон, хлестнув Семонида плетью. – Из-за твоей тупости мы не захватили факела и битый час плутали в темноте по узким закоулкам!
  – Кто вы? Куда идете? – спросил один из стражников, протирая слипавшиеся глаза.
  – Меня зовут Килон, – как ни в чем не бывало, ответил моряк. – Я кормчий с боспорского корабля, везу рыбу в Пантикапей.
  – А эти двое? – задал вопрос второй стражник, подозрительно глядя на кормчего.
  – Эти-то? – возмущенно переспросил Килон. – Два гребца, которых я купил сегодня у одного работорговца. Сколько драхм, заработанных тяжким трудом, выбросил на ветер! Первый, правда, крепкий, зато тупой как баран. Второй чем-то болен, едва стоит на ногах, поэтому пришлось посадить его на лошадь… Вот купчая на этих бездельников, можете сами убедиться, – добавил находчивый кормчий, показывая стражникам свернутый в трубку папирус.
  – Ладно, проходите! – усмехнувшись, разрешил первый стражник и начал открывать окованные железом, громоздкие ворота.
  Беглецы миновали дозорные башни и направились в сторону гавани. У причала их ожидало торговое судно, которому предстояло отплыть в Боспорское царство.
  – Ребята, отдать канаты!– приказал матросам Килон, когда Семонид и Мирон вслед за ним поднялись на корабль. – Поднять трап и якорь! Корабль выходит в море.
  Выполнив его приказание, матросы зажгли факелы, сбросили одежду и взобрались по веревочным лестницам на мачту, чтобы поднять свернутые на реях паруса. После того, как на главной мачте развернулся огромный, развивающий на ветру парус, корабль стремительно двинулся в открытое море. Семонида и Мирона охватил невероятный восторг, который они никогда ранее не испытывали. Теперь они были свободны и для них начинался новый, гораздо более счастливый период в жизни .Одно только печалило их: судьба Климены, оставшейся в рабстве. Климена была очень дорога Семониду и Мирону, и им ничего не оставалось, как надеяться, что и ее рано или поздно удастся вызволить из неволи.

  После возвращения в Пантикапей двум друзьям пришлось начинать свою жизнь с чистого листа. Бывший моряк и юноша поселились в Рыбной бухте, в квартале небогатых ремесленников и торговцев. Там на деньги, взятые в долг у Килона, они снимали небольшую, опрятную комнату у одного многодетного гончара. Хотя с 303 года до новой эры у власти в Боспоре был уже другой царь – Спарток III, никаких перемен к лучшему в судьбе Мирона не произошло: конфискованное имущество его семьи теперь принадлежало приближенным нового правителя. Боясь вновь оказаться в неволе, Мирон, по совету Семонида, продолжал выдавать себя за Клеомена – сына обедневшего земледельца.
  При помощи сердобольного кузена Семонид смог арендовать старый баркас, на котором друзья стали ежедневно выходить в Черное море, пытаясь ловить неводом кефаль, ставриду или скумбрию. Рыболовство шло плохо, сильно выматывало, и им едва удавалось сводить концы с концами. К большой радости неудачливых рыбаков, спустя полгода Килон взял Семонида помощником кормчего, а Мирона – матросом на свой корабль с эффектным названием «Дары Протея». Первые два года Килон, опасавшийся показываться в Ольвии, соглашался вести суда в основном в города Боспорского царства: Фанагорию, Феодосию, Гермонассу и Сады. Останавливали его также и грабительские налеты пиратов, активность которых на Черном море возросла, как никогда прежде.
  Обеспокоенным владельцам кораблей приходилось усиленно вооружать своих моряков луками, копьями и мечами, но и этих мер оказывалось недостаточно. Далеко не всегда торговые суда доходили до места назначения целыми и невредимыми. Только после того, как по приказу боспорского царя, торговые корабли стали сопровождать триеры, а наиболее ценные грузы начали перевозить на военных судах, нападения пиратов ощутимо пошли на спад.
  Незаметно пролетели три года с тех пор, как Семонид и Мирон вернулись в столицу Боспора. Судовладелец, довольный работой Килона, назначил его кормчим нового, недавно построенного корабля. «Дары Протея», по рекомендации кузена, были переданы в управление Семониду. Не помня себя от счастья, Семонид в тот же вечер принес жертвоприношение в храме Гермеса и заказал в корчме для себя и своих друзей-моряков самого дорогого вина.
  Как-то ранним осенним утром хорошо отремонтированный, блестевший свежей краской корабль вышел из гавани Пантикапея. «Дары Протея», шедшие в Херсонес, везли товары двух столичных купцов, приобретенные ими у местных ремесленников: краснофигурные вазы, золотые и серебряные украшения, разноцветные ткани с вышитым орнаментом. Среди матросов и гребцов на судне плыл и восемнадцатилетний Мирон, которого Семонид сделал своим помощником.
  Не желая расстраивать своего друга и покровителя, юноша не говорил Семониду о своем желании уехать из Боспорского царства, где чувствовал себя чужим и одиноким. Все чаще Мирон вспоминал рассказы матери о городе Херсонесе, где она родилась, провела свое детство и юность. Юноша не разу там не был, но знал, что в этом государстве-республике, жили родственники Гелиодоры, а его дядя Сополий – один из архонтов города.
  День был ясным и солнечным, море простиралось темно-синей громадой под светло-голубым небом. Плавание продолжалось уже несколько часов. Легкие порывы ветра, налетавшего с Таврских гор, мягко обдували корабль, играя с его поднятыми парусами. «Дары Протея» спокойно миновали неровные ряды буровато-серых скал, поросших вечнозелеными кустарниками, видневшиеся вдали дремучие хвойные леса и пастбища тавров-скотоводов. Плавно разрезая носом пенистые волны, судно вошло в морские владения Херсонеса: остались позади бухта Символов, мыс Девы, западная сторона Гераклейского полуострова. Свернув на северо-восток, корабль подошел к гавани красивого города-государства, расположенного на скалистом мысе между Большой и Песочной бухтами. Со стороны суши Херсонес надежно защищала мощная оборонительная стена из голубоватого известняка с тяжеловесными полукруглыми башнями. На холме, возвышавшемся за Песочной бухтой, моряки рассмотрели множество домов горожан и общественных зданий, которые местами тесно примыкали друг к другу.
  Матросы спустили паруса, бросили якорь и теперь «Дары Протея» стояли на причале среди многих других торговых судов. Мирон, тяжело вздохнув, решительно вошел в каюту кормчего.
  – Семонид, можно поговорить с тобой? – взволнованно спросил юноша.
  – Конечно, мой мальчик, – улыбнувшись, ответил кормчий. – Разве я когда-нибудь отказывал тебе в этом?
  – Я многим обязан тебе, Семонид, – собравшись с духом, начал Мирон. – Если бы не ты и Килон, я бы до сих оставался рабом Лисимаха. А сколько ты помогал мне в Пантикапее. Благодаря тебе я стал моряком, научился владеть оружием. Я никогда в жизни этого не забуду… Я не говорил тебе этого раньше, но я всегда хотел перебраться в Херсонес. Здесь живут мои родственники. Может быть, мне что-нибудь удастся узнать о судьбе своей матери…
  – Я хорошо понимаю тебя, – огорченно произнес Семонид, положив ему руку на плечо. – Но мне будет тяжело расставаться с тобой. Ты для меня, как младший брат, о котором я привык заботиться… Ты не передумаешь? Решил окончательно?
  – Нет, я уже много лет мечтаю об этом, – покачал головой юноша.
  – В таком случае, береги себя, – прослезившись, сказал моряк и достал небольшой мешочек из сундука. – Прими эти серебряные драхмы от меня, – добавил он, передавая деньги Мирону. – Я знаю, что у тебя совсем немного сбережений. А так, если будешь экономить, сможешь протянуть недели две, пока не найдешь работу.
  – Спасибо тебе за все, Семонид, – растроганно ответил юноша, обнимая своего друга. – Пусть боги вознаградят тебя за твою доброту.

  Было около двенадцати часов ночи. Из своей комнаты вышел хозяин дома – сильный мужчина с гордой осанкой и мужественным лицом, обрамленным седеющей волнистой бородой. Заметив, что в коридоре на женской половине дома еще горят факелы, Сополий в домашней хламиде прошел под каменной аркой мимо большой женской комнаты, с трех сторон окруженной колоннами. Рядом с ней находилась спальня Гелиодоры, откуда виднелся приглушенный свет глиняных ламп, наполненных маслом.
  – Все еще не спиться, сестра? – заботливо спросил Сополий, входя в комнату.
  – Как видишь, братец, – печально ответила Гелиодора и в ее глазах заблестели слезы. – Я пыталась забыться, взяла почитать поэму Эсхила, но не смогла … Сегодня исполнилось ровно десять лет с той ужасной бури и кораблекрушения, когда пропал мой сын, – тут ее голос задрожал и прервался от сильного волнения.
  Сополий с глубоким сочувствием смотрел на свою несчастную кузину. Гелиодора, облокотившись на подушку, полулежала на укрытом покрывалом ложе. Несмотря на прошедшие годы и перенесенное горе, в своем простом удлиненном хитоне она была, как и прежде, красивой, по девичьи стройной, выглядела моложе своих тридцати четырех лет. Многие холостяки и вдовцы в Херсонесе предлагали ей руку и сердце, но Гелиодора поклялась в храме Артемиды, что не выйдет замуж второй раз, пока не найдется ее сын, Мирон.
  – Я тоже помню, сестра, те весенние дни, принесшие столько несчастья, – вздохнул Сополий, опускаясь в кресло. – Наша триера, на которой я возвращался из Фанагории, кое-как выдержала страшный ураган, а на другой день мы подобрали тебя и нескольких моряков. По моему приказу Феокрит разыскивал Мирона у тавров и скифов, расспрашивал купцов и путешественников из разных городов Эллады, но все было тщетно. Одним богам лишь известно, где теперь твой сын и жив ли он…
  – О нет, Сополий! – страстно прервала его Гелиодора. – Я верю, что мой мальчик не погиб и я найду его… И знаешь, может быть, мне так только кажется, но наш охранник, Клеомен, напоминает мне моего мужа, – задумчиво продолжала она.– По возрасту он, как Мирон, и тоже родом из Пантикапея… Я стала замечать, что и твоя дочь, Диона, неравнодушна к нему.
  – Дионе может нравиться, кто угодно, но не ей решать, за кого выходить замуж, – с иронией ответил кузен. – Она из древнего, богатого рода, а Клеомен, пусть он и хорош собой, – бедный парень из семьи земледельца… Однако, сестрица, нам уже давно пора погрузиться в объятия Морфея, – улыбнулся он. – Особенно это относится ко мне, ведь завтра утром на агоре будет совещание архонтов, стратегов, номофилаков… Спокойной тебе ночи, Гелиодора! – и нежно поцеловав двоюродную сестру, Сополий отправился в свою комнату.

***

  Клеомен или Мирон, как его звали в действительности, к тому времени прослужил у своего дяди Сополия целых семь месяцев. Ему было известно, что в доме архонта вместе с его дочерью и рабами живет и его мать – Гелиодора, но юноше хотелось лучше узнать своих близких и он не спешил раскрывать тайну своего происхождения.
  Так как же Мирону удалось отыскать своих родственников? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно будет вернуться в тот осенний день, когда торговый корабль из Пантикапея пришвартовался в гавани Херсонеса.
  На следующее утро после прибытия в город, позавтракав в недорогой гостинице, Мирон решил прогуляться по Херсонесу, о котором столько слышал от матери. Юноша с удовольствием прошелся по узким, чистым городским улицам, которые были вымощены черепками, мелким камнем и щебнем. На пути, во многих городских кварталах, ему часто встречались мастерские ремесленников: кузнецов, чеканщиков, гончаров, ювелиров, ковроделов. В кварталах, утопавших в зелени каштанов, плюща и кипарисов, обычно было от двух до четырех одноэтажных и двухэтажных домов, построенных из диорита или белого известняка.
  В отличие от Пантикапея и Ольвии, среди свободных граждан Мирон почти не увидел скифов в характерных для них мягких сапогах, войлочных колпаках, кожаных шароварах и куртках. Да и сам Херсонес имел узнаваемый греческий облик: его жители говорили на чистом дорическом диалекте, были одеты в греческие хитоны и гиматии, а его улицы и площади выделялись строгой прямоугольной планировкой.
  От внимания Мирона не ускользнуло, что жители Херсонеса были чем-то встревожены, а многие мужчины носили при себе кинжалы и небольшие мечи. Расспросив одного разговорчивого ткача, молодой человек узнал о том, что за последние две недели на Херсонес и его окрестности участились набеги одного из воинственных племен тавров. Как рассказал Мирону его собеседник, сегодня утром на агоре состоятельные люди будут нанимать себе новых охранников, чтобы усилить защиту своих владений.
  Заинтересованный услышанным юноша поспешил на акрополь, который располагался на вершине холма и был виден из разных частей Херсонеса. Поднявшись по широким каменным ступеням, Мирон вышел на агору, где среди лавровой рощи находились главные святилища херсонесцев – беломраморные храмы Артемиды и Аполлона. Около одного из каменных зданий, примыкавшего к площади, собрались молодые мужчины и их потенциальные наниматели – богатые землевладельцы, купцы, торговцы, судовладельцы.
  Высокого, крепко сложенного Мирона из толпы сразу выделил верховный архонт Сополий. Ему с первого взгляда понравился этот юноша с правильными и выразительными чертами лица, живыми темно-карими глазами, который к тому же превосходно владел разными видами оружия. Мирон и еще семь охранников были наняты архонтом, чтобы более эффективно оборонять его пашни и виноградники от воинственных тавров. Молодой человек проявил себя смелым воином: он не боялся вступать в бой с многочисленными кочевниками и не раз обращал их в бегство. Убедившись в преданности и надежности юноши, Сополий доверил ему охрану своего одноэтажного дома с хозяйственными постройками. Вот так, по воле судьбы, Мирон и попал в дом своих родственников. Спустя много лет он вновь увидел Гелиодору, пришла к нему и первая любовь, любовь к дочери Сополия – красавице Дионе.

  Загородная усадьба богатого херсонесца Метрадора, стоявшая на склоне берега моря, со всех сторон была защищена высокой каменной стеной. В большом внутреннем дворе, кроме основного здания, справа и слева от него находились самые разнообразные постройки: сараи для рабов, зернохранилища, хлева для коров и овец, кладовые и амбары.
  Метрадор, сидевший во дворе за столом-трапедзой, отложил серебряное блюдо с объедками курицы и с удовольствием приступил к десерту – засахаренным финикам, меду и изюму. Одетый в синий короткий хитон херсонесец был приземистым, полным сил пятидесятилетним мужчиной с орлиным носом и грубоватыми, жесткими чертами лица, с которого не сходило неприятное, самодовольное выражение. Получать наслаждение от обеда Метрадору ничуть не мешал плач несчастной рабыни, которую неподалеку порол надсмотрщик по его приказу. Единственная вина молодой невольницы была лишь в том, что она, подавая хозяину чашу, нечаянно оступилась и пролила на землю немного афинского вина.
  Спустя полчаса в ворота усадьбы постучали, и привратник впустил во двор закутанного в глухой черный плащ мужчину с фигурой олимпийского атлета. Им был никто иной, как Пелопид – кровавый пират, который последние двенадцать лет держал в страхе моряков греческих городов-государств Северного Причерноморья. Бурная, преступная жизнь наложила на него свой неизгладимый отпечаток: лоб изрезали глубокие морщины, некогда черные волосы поседели, на правой щеке виднелся глубокий шрам от удара меча.
  – А, вот и ты, Пелопид, или Пифодот, как тебя зовут теперь, – вместо приветствия сказал Метрадор. – Присаживайся, нам есть, о чем потолковать, – добавил он, указывая на стул. – Слышал, дела твои идут неважно. Вроде бы, твой корабль затонул после атаки боспорской триеры.
  – Да, это правда, – помрачнев, неохотно признал главарь пиратов, - иначе, зачем бы я тайно вернулся в Херсонес.
  – Помнится, много лет назад один номофилак по имени Сополий уличил тебя в попытке подкупа избирателей, – с ухмылкой напомнил землевладелец. – После этого народное собрание лишило тебя гражданства, и ты бежал из города.
  – И что из этого? – в гневе спросил Пелопид.
  – А то, что за последние десять лет Сополий возвысился, стал верховным архонтом. Его поддерживают ремесленники, небогатые земледельцы. Недавно он заключил перемирие с вождями тавров и стал еще популярнее. Говорят, что даже рабы довольны им, – ехидно сказал Метрадор, – ведь Сополий – истинный демократ, редко, кого наказывает. Но есть люди гораздо более достойные этого выскочки, кто из поколения в поколения занимал высшие должности в Херсонесе…
  – Ты, само собой, имеешь в виду себя, Метрадор? – поддел его пират.
  – А почему бы и нет? Десять лет назад я входил в коллегию архонтов. Мой отец, как ты знаешь, был стратегом… Однако перейдем к делу. На следующей неделе состоятся торжества в честь бога Диониса. У Сополия в такие дни, по вечерам, собираются гости – архонты, стратеги, друзья из купечества. Если ты и твои молодцы сможете незаметно пробраться в его дом, то в разгар общего веселья вы подожжете его и перебьете всех, кто будет пытаться спастись. Кстати, было бы хорошо использовать стрелы и ножи тавров. На них можно будет и свалить вину за убийство благородного Сополия и его дружков… А это тебе деньги на расходы, – со зловещей улыбкой сказал Метрадор, бросая на стол небольшой мешок с золотыми тетрадрахмами.
  – Что ж, предложение интересное, – заявил Пелопид, развязывая мешок и алчно пересчитывая деньги.– Но риск больно велик, да и подходящих ребят нелегко будет подобрать…
  – Это только предоплата, Пелопид, – заверил его землевладелец. – Когда все будет сделано, ты получишь точно такой же мешок с золотыми. А после моего избрания верховным архонтом, и для тебя найдется теплое местечко.
  – Ну, ладно, договорились.

  Пожалуй, не было ни одного греческого полиса, где бы не проводили Дионисии – торжественные процессии в честь бога земледелия и виноградарства. В Херсонесе празднование началось на агоре еще утром и распространилось по всему городу. Улицы и площади города были полны народа, который предавался безудержному веселью. Каждый нарядился на праздник в свои лучшие хитоны и гиматии, пестревшие всеми цветам радуги. Под оглушительные звуки кифар, тимпанов и флейт в религиозном экстазе танцевали жрицы-вакханки. Следовавшие за ними мужчины-жрецы в масках змеи, льва и быка в процессии изображали три ипостаси бога Диониса.
  Мирон и Диона, словно созданные друг для друга, шли рядом. Дочь Сополия была сегодня особенно привлекательна и желанна. Ее красивое, смугловатое лицо, обрамленное черными вьющимися локонами, было полно жизни, в нем отражалась вся страстность и порывистость ее натуры. Светло-зеленый хитон-безрукавка, расшитый синей вышивкой и скрепленный на плече резной пряжкой, спадал вниз плавными складками, подчеркивая прекрасный стан и плоские бедра девушки. В ее темно-карих, жгучих глазах угадывалось желание любить и быть любимой.
  Рано потеряв мать, Диона сначала воспитывалась отцом, который приобщил ее к охоте, а затем – Гелиодорой, относившейся к ней как к родной дочери. Благодаря Гелиодоре, девушка научилась вышиванию и ткачеству, полюбила греческую поэзию. В пятнадцать лет по настоянию Сополия она вышла замуж за купца, который годился ей в отцы. Ее семейная жизнь продлилась всего год: муж Дионы погиб в море во время нападения на корабль пиратов.
  Мирон, которого девушка знала под именем Клеомена, сразу понравился ей своей мужественной красотой, смелостью, умением с достоинством держать себя, своим снисходительным, сочувственным отношением к рабам. Молодые люди полюбили друг друга, но их любовь долгое время оставалась робкой, несмелой. В доме верховного архонта Мирон и Диона могли себе позволить только тайные, боязливые поцелуи и редкие объятия, когда некому было помешать их взаимному чувству.
  Теперь же под влиянием раскрепощенной атмосферы Дионисий влюбленных охватило страстное желание побыть вдвоем, полностью отдаться своей любви, несмотря на существующие между ними социальные преграды. Отстав от толпы, Диона и Мирон свернули на узкую крутую улочку, которая вывела их на распутье. Взяв юношу за руку, девушка уверенно свернула налево, и они перешли через подвесной мост. Миновав проселочную дорогу, молодая пара углубилась в уединенную зеленую рощу. В роще росли бесчисленные кипарисы, дубы и буки; благоуханная земля была сплошь покрыта переплетающимися ветвями магнолий, лавра и олеандра.
  – Я давно знаю это сказочное место, любимый, – прильнув к Мирону, промолвила Диона. – Здесь никто не помешает нашей любви.
  – Милая, – только и смог произнести юноша, с нежностью обнимая девушку.
  В тени ветвистого платана, опустившись на мягкое ложе из папоротников, влюбленные, испытывая блаженство, ласково касались друг друга, их губы соединялись в горячих поцелуях, их юные тела, охваченные любовным волнением, переплетались, сливаясь в одно целое…

***

  По случаю торжеств в честь бога Диониса в каждом херсонесском доме были накрыты столы и приглашены гости. С особым размахом отмечали Дионисии у Сополия, в доме которого собрались его товарищи по коллегии архонтов и номофилаков, известные в городе купцы и ремесленники. Гостей разместили в приемной: большой мужской комнате с красновато-коричневыми стенами, мозаичным полом с разноцветными растительными узорами и стоящими на отдельных подставках терракотовыми статуэтками, изображавшими десять муз бога Аполлона. Не в чем себе не отказывая, именитые горожане сидели на ложах, покрытых шкурами животных, и с аппетитом ели жаренную дичь – подстреленных на охоте косулю, горного козла и фазана. Уставшие рабы едва успевали подносить гостям кувшины с хиосским вином двадцатилетней выдержки, и менять одно объемное блюдо на другое.
  Был поздний вечер. К вышедшему во внутренний двор Мирону подошел привратник – немолодой, рыжеволосый скиф Мадий.
  – Молодой господин, – негромко сказал он, – в подвал дома пробралось двадцать головорезов во главе с пиратом Пелопидом. Они хотят поджечь дом, убить Сополия и других руководителей города… Поторопись, пока еще есть время!
  – Но как они попали в дом? – поразился Мирон.
  – Я сам впустил их, – признался скиф, опустив глаза. – Пелопид хорошо заплатил мне, а я был обижен на хозяина. Он обещал мне за многолетнюю, честную службу дать надел земли, но потом сам же резко отказал. Но я не предатель, я не хочу поддерживать врагов Сополия…
  – Ладно, забудем об этом, – прервал его юноша и бросился в приемную, где пир продолжался все с тем же воодушевлением.
  Новость о готовящемся нападении поразила всех, как гром среди ясного неба. Придя в себя от шока, мужчины возбужденно вскочили со своих мест, схватили факелы и поспешно вооружились имевшимися в доме копьями и мечами. Однако справиться с Пелопидом и его сообщниками оказалось непросто. Они имели большой опыт владения оружием и сражались с отчаянной решимостью, поскольку знали, что если сдадутся в плен, то их ждет либо казнь, либо рабство.
  Бой продлился несколько часов. В ночи долго раздавались свист стрел, металлический звон от ударов мечей и копий. Только после того, как к дому прибыло подкрепление из солдат, охранявших гавань, шайку пиратов удалось уничтожить. Но были потери и среди гостей Сополия: погибли один из стратегов, ремесленник и два купца.

***

Прошло три недели. Несмотря на происки Метрадора, на народном собрании в верховный орган снова выбрали Сополия и его единомышленников – сторонников независимого Херсонеса. Семонид прибыл в полис с новым торговым судном, и, по просьбе своего друга, рассказал его родственникам об их злоключениях в Ольвии, подтвердив, что Клеомен и Мирон – одно и то же лицо. Не было предела счастья Гелиодоры, которая со слезами на глазах долго не выпускала из объятий своего вновь обретенного сына. Теперь не оставалось никаких препятствий для свадьбы Мирона и Дионы, тем более, что их безграничная любовь к друг другу уже давно перестала быть тайной.
Накануне свадьбы Мирон и Семонид уговорили Сополия найти средства для освобождения Климены из рабства. Договорится с жадным до денег богачом Лисимахом оказалось нелегко. Но бывшая кормилица все же получила долгожданную свободу. По предложению Семонида, уставшего от холостяцкой жизни, Климена вернулась в Пантикапей, где стала хозяйкой в его недавно построенном доме.

← ↑

Сайт разработан Global Grid в 2008 г.
E-mail: globalgrid@yandex.ru